Вот всё и кончилось. Вот всё и решилось. Я ушла. Плохо мне. Логично, да?

Завтра. Уже завтра после работы я не вернусь в этот дом. Как жить без него? Но и с ним не смогу. Я бросила его. Предала. В пятницу вечером, он увидел меня с Сашей. Я усмехнулась: «Ну, здравствуй.» Злость, уверенность, игра. А потом я плакала. Просила. Злилась. Злилась, потому что как он посмел меня шантажировать?! Распоряжаться моей жизнью?! И как позволить себя касаться тому, кто заключил меня в тюрьму? А потом я плакала и просила. Он чудом меня отпустил. Из-за кольца. Не смогла бы. Клянусь, не смогла бы носить подаренное им кольцо. Оно уже тогда «жгло» пальцы. А теперь ношу и вряд ли сниму. А потом я плакала вновь. Уже потому что он остался один. Я предала его. Как так?! Я. Его. А ведь предала гораздо раньше, почему тогда не было так больно? И я плакала весь вечер пятницы, прерываясь на водку чистяком и фильм. А потом я просыпаюсь утром, а у меня льются слёзы. Сами. И я ничего не могу сделать. Целый день. А потом я пошла гулять с Сашей. Наверное, чтобы успокоиться. Знала, что он меня растормошит. Да и не плачу я при других. Даже перед Цисой как отшибло. И собираясь гулять, Шен был в магазине, уже чуть ли не орала в голос. И плакала потом вечером. И утром. И забирая свои вещи днём. И несколько часов потом с Сашей, почти плакала, молча, внутри. «Где же ты шляешься?! — думала. — Кто ж так принцесс спасает?», хотя ждала его всего минут пятнадцать. И он-таки смог меня под вечер растормошить. Не хотела выглядеть перед ребятами ревущей дурой. Если уж предала всё и вся, так хоть с высоко поднятой головой.

Возможно, я вернусь. Невыносимо хочется вернуться. Но выбор уже сделан. Да и сейчас не время. Как бы ему не было плохо. Я хочу пожить без него, отвлечься, почувствовать свободу. Я не люблю его. Дьявол! Не бывает так!

Ему хуже, чем мне. Во много-много раз. Просто я хуже себя контролирую. Почему так плохо? Ведь я хотела и хочу этого.


И, внезапно, обидно за него. Никто не остался. Кроме Лёхи. Если бы я ушла, как хотела: хлопнув дверью и исчезнув, что бы было?! «Ты только не спейся тут, без присмотра», — сказала Циса. То есть ты не придёшь? Она боится его. Как она может?! Знает ведь его. Хорошо знает. С другой стороны, это я готова умереть, даже от руки друзей. Я предала его, а она мне даже слова не сказала. Она, третья. Я не уверена, что смогла бы себя простить на её месте. Впрочем, я и на своём не прощу. Никто не остался. Как так? Он, столько раз нас спасавший, разбудивший нас, наконец! Остался один в самой трудной ситуации. Не. Мне. Судить. Впрочем, от моих виноватых излияний лучше не станет. А потому я затыкаюсь.

Я сойду с ума если в ближайшее время ничего не изменится, а сама... ничего не могу. Всё понимаю. Но. Страшно. Страшно. Страшно.

Интересно, если исписать этим словом пол страницы записи дайри, тогда отпустит?

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

Я подхожу к двери и понимаю, что испытываю мазохисткое желание узнать, что она там. Ну, может же она прийти к нам в гости. Как на неё смотреть, как с ней разговаривать — я не знаю. В таком состоянии. Как себя не выдать? Пять минут назад я думала, что видеть её не хочу ни за что. И как же хорошо, что вероятность встретить её сегодня сейчас так мала! А подошла к двери и поняла, что хочу. До дрожи и головокружения. До потери самоконтроля. До саморазрушительной истерики. Хочу, чтобы она оказалась за дверью. Чтобы пришлось брать себя в руки. Чтобы в очередной раз убедиться, что я не знаю этого человека, что не она мне нужна.

Не совсем в тему, но близко.
читать дальше
Она говорит мне,
Что я ее сердце вынула из груди,
В момент уязвимости нежностью заманив;
У такой недоверчивой рискни, укради –
Я пьяна от нее, ее едва пригубив.

Она говорит мне,
Что тогда готова была его полюбить,
Он все ждал, да просил, не выгорел;
Я смеюсь, не готовая пару ее разбить,
Никогда и не крала у нее выбора.

Она говорит мне,
Что то, что случилось, лишь по моей вине,
А ей без сердца просто так не уйти;
Я ладонь открытую прижимаю к ее щеке,
А затем навсегда отступаю с ее пути.

(с) Maorika

В таком состоянии так по-детски всегда кажется, что она должна почувствовать, что не может не почувствовать. Всегда же чувствовала. И тем обиднее, что она не замечает. Самое странное, что даже читая мой дневник и понимая, что вот тогда-то я билась в истерике, она не удивляется тому, что не почувствовала ни-че-го. Что ж её всё устраивает. Она занята. Я тоже.

Самые чистые строки пишутся по ночам.
Нет беспокойных огней, что мелькают то тут, то там,
Нет посторонних лиц, что проносятся в никуда.
Есть только ты и я
посреди листа.

Самые чистые строки пишутся не для глаз.
Будто какой-то ангел все «мы» и «нас»
Высек на плоском камне на дне души
И, улыбнувшись, крикнул:
«Давай, ищи!».

Самые чистые строки пишутся наугад.
Нет идеальной рифмы, спелой как виноград,
Только потоки мыслей, льющихся по листам
Через ограды ритма,
рабски к твоим ногам.

Самые чистые строки чаще всего слабы.
Нет в них ни силы воли, стержня, огня, резьбы.
Их иногда стыдишься — будто уже не пьян
Но о вчерашней драке
помнит пустой стакан.

Самые чистые строки кажутся лишь враньем.
Фальшью без капли искры, приторным «ни-о-чем»,
Их понимают люди - слишком они просты.
Но понимают двое.
Я...
и, надеюсь,
ты.

(с) Deacon